Marcus Brutus
Polyb. X, 18-19

18. Вслед за тем Публий выделил из числа военнопленных Магона и находившихся при нем карфагенян; это были два члена совета старейшин и пятнадцать членов сената30. Их он передал Гаю Лелию и повелел оказывать им должное внимание. После этого Публий приказал позвать заложников, всего более трехсот человек. Детей он подзывал к себе по одному, ласкал их и просил ничего не опасаться, так как, говорил он, через несколько дней они снова увидят своих родителей. Что касается остальных, то всем им он предлагал успокоиться и написать родным прежде всего о том, что они живы и благополучны, потом, что римляне желают отпустить всех их невредимыми по домам, если только их родные вступят в союз с римлянами. С этими словами он наделил их довольно ценными подарками, приличными возрасту и полу каждого, которые ради этого заранее выбрал из добычи; девушкам раздавал серьги31 и запястья, а юношам кинжалы32 и мечи. В числе пленных женщин находилась и супруга Мандония, брата Андобала, царя илергетов. Когда она упала к ногам Публия и со слезами просила поступить с ними милостивее, чем поступали карфагеняне, он был растроган этой просьбой и спросил, что им нужно. Просящая была женщина пожилая и на вид знатного происхождения. Она не отвечала ни слова. Тогда Публий позвал людей, на которых возложен был уход за женщинами. Те пришли и заявили, что доставляют женщинам все нужное в изобилии. Просящая снова, как и прежде, коснулась колена Публия и повторила те же слова. Недоумение Публия возросло и, решив, что досмотрщики не исполняют своих обязанностей и теперь показали ложно, он просил женщин успокоиться. Для ухода за ними он назначил других людей, которые обязаны были заботиться о том, чтобы женщины ни в чем не терпели недостатка. Тогда просящая после некоторого молчания сказала: «Неправильно, военачальник, понял ты нашу речь, если думаешь, что просьба наша касается прокормления». Теперь Публий угадал мысли женщин и не мог удержаться от слез при виде юных дочерей Андобала и многих других владык, потому что женщина в немногих словах дала почувствовать их тяжелую долю. Очевидно, Публий понял сказанное; он взял женщину за правую руку и просил ее и прочих женщин успокоиться, обещая заботиться о них как о родных сестрах и дочерях и согласно данному обещанию вверил уход за ними людям надежным.

*

Я:

Я, конечно, не согласен и здесь с предположением о простодушии Сципиона, однако сходу не смог сообразить, что тут вообще произошло. Но этой ночью подумал и вот какая у меня появилась версия (все слова, которые означают ЭТО, заменяю точками, заполнить предлагаю по вкусу, совсем без них тут нельзя - тема такая).

1. Как я очень люблю, привлечём для толкования более широкий исторический контекст, чем площадь, на которой идёт знаменитый диалог. Какой же у нас в 211 году посередине Иберии контекст? Уже восемь лет идёт война в Испании между римлянами и пунами. Испанцы (в основном кельтиберы, но и иберы тоже) в этой войне ведут себя как примерно горцы Северного Кавказа в 19 веке. Это гордые и храбрые люди с "моралью готтентотов" - когда у меня украли корову - плохо, когда я украл - хорошо. Перейти с одной стороны на другую для них ничего не стоит, никаких понятий о "чести" у них в этом отношении нет, они обычно на той стороне, на которой в данный момент можно более выгодно пограбить.

2. Сципион видит 300 знатных заложников - испанцев. Только два года назад соплеменники этих милых людей (а может, и они сами), перед тем воевавшие за римлян, перебежали к пунам и обрекли своей изменой на смерть его отца и дядю. Пуны в их потенциальную верность не очень-то поверили (да и никогда не верили), и набрали побольше разных заложников, чтобы хоть как-то гарантировать, что они не перебегут к римлянам снова опять back again. Соответственно, Сципион понимает, что если он заложников отпустит, они его, конечно, поблагодарят, кто-то после такой победы перейдёт на его сторону, но нет решительно НИКАКИХ гарантий, что вот этот вот во весь рот ухмыляющийся и беспрестанно благодарящий его князёк не прокрадётся через полгода в его палатку, чтобы отрезать ему голову так же, как, может быть, недавно отрезал его отцу, чтобы получить за неё у магонов-гасдрубалов по весу золотом или что там у них ценится - стеклянными браслетами? Крупным жемчугом? (тьфу, ну и рожа...) Как бы их покрепче к себе привязать, думает Сципион, произнося дежурные слова про нерушимую римско-иберийскую дружбу и освобождение от ига кованых пунов...

3. И тут к Сципиону подскакивает бабуля и начинает просить отдельно за женщин... О! Мгновенно понимает Сципион, да у них ведь есть ГОРДОСТЬ! И горские понятия наверняка имеются - девичья честь там, и всё такое. Вот тут мы их и поймаем. И Сципион начинает талантливо изображать невинного князя Мышкина (это он умеет, ему не впервой). Его задача - добиться, чтобы горянка преодолела свой стыд и громко, перед всеми испанцами, а не намёками про плохое обращение, сказала - "ПУНЫ НАС ........" Чтоб все женщины покраснели от стыда перед римлянами, а все мужики побелели от злости.
Как только он добивается, чтобы бабушка, убедившись, что Сципион может изображать простачка бесконечно, прекратила играть в скромницу, и пусть с опущенной головой и намёком, но достаточно ясно, и чтобы все слышали, это сказала, - всё, теперь его ход.
А РИМЛЯНЕ ВАС НЕ БУДУТ ................... . Я СКАЗАЛ. - серьёзно отвечает Сципион. Ждёт, пока переводчик переведёт и повторяет вслед за ним уже на иберском:

Пуни мугуни и, романи мугуни ло! Ферштейн, фройляйн унд камераден?

Смотрит на лица испанцев (и испанок!), и понимает, что да, теперь ферштейн, тут он их ПОЙМАЛ. Теперь если любая из этих бородатых рож захочет перебежать к пунам - его другие бородачи тут же обзовут пунской подстилкой и сами найдут и зарежут, а что с ним сделают свои же женщины... Сципион смотрит на бабулю, бабуля улыбается ему во все три кривых зуба... нет, лучше об этом не думать.
Уф, одной заботой меньше. Лелий, кто там дальше, горожане? Веди горожан!